«Теперь мне можно всё».
Мы встретились с Мариникой в день Памяти детей, которых уже нет. Она согласилась рассказать, каким был Марк и как она живёт без него.
«Мой сын был волшебным. Не в сказочном смысле, а по-настоящему: всё, что с ним связано, всегда происходило будто по какому-то невидимому сценарию. Даже его уход — и тот оказался полон знаков.
Он был очень взрослым для своих лет. Мудрым. Осторожным. И при этом невероятно заботливым. Особенно к девочкам. В детском саду он открывал перед ними двери. На каждый день рождения шёл с розой. Не мог их обидеть. У него был крестик, он никому его не показывал, помнил, что я говорила: «Это только твое! Он не для показа.» Он был у бабушки в гостях и однажды три девочки захотели проверить что у него на шее, он не разрешил, они повалили его на землю, рвали церковный шнурок у него с шеи, а он не давал. Шнурок впился в кожу, образуя кровавую борозду. На бабушкины реплики почему он не оттолкнул девочек, ведь он точно сильнее их, Марк ответил: «Бабушка, ты что? Как же я мог их толкать? Они же девочки!»Он дружил со всеми. Всем было комфортно с ним.
Он был скромным. Никогда не просил. Если хотел что-то — старался накопить сам. В третьем классе он купил себе породистого йоркширского терьера на собственные деньги. Как копил? У него была целая система: за десятку — два рубля, за девятку — рубль, за восьмёрку — пятьдесят копеек. И он учился так, что восьмёрка для него была позором. Девятка — повод быть собой недовольным. А десятка — просто в порядке вещей. В онкоцентре новые педагоги приходили посмотреть на ученика, который сам гоняется за преподавателями.
Он мечтал о море. Хотел стать капитаном морского судна. Мы даже начали готовить переезд в Польшу, чтобы он мог там учиться. Но случилось иначе.
Он заболел в 2020 году, в самую пандемию. 14 апреля — операция. А 20 апреля мы уже были в онкоцентре.
Осенью 2021 года болезнь вернулась. А летом 2023 года нам сказали: «Вылечить нельзя. Можно только продлить жизнь».
Я не знала, как сказать ему, что он уходит. Никто не знает, как такое говорить.
У Марка был день рождения. Детский хоспис спросил: «Что бы он хотел в подарок?» Я ответила: «Вы не сможете ему это подарить. Он три года не видел папу».
Анна Георгиевна, сделала невозможное – виза у нас была через два дня. Через неделю мы ехали к отцу. Врачи сомневались, вернёмся ли мы оттуда живыми. Но он вернулся. И прожил ещё пять блоков химиотерапии. А потом я успела свозить его ещё раз, в январе.
Он вернулся из той поездки с уверенностью: «Я обязательно поправлюсь». Я одна знала, что мы просто тянем время.
В конце мая к нему пришёл его учитель истории, Иван Александрович. Он принёс картину — на ней была нарисована лодка, спущенная на воду. Марк очень обрадовался. Море и воду он любил с самого детства. Они долго говорили о планах на следующий год: о домашнем обучении, о том, что с Нового года Марк вернётся в гимназию. Обсуждали Вторую мировую, Гитлера и Сталина — он это обожал.
А потом Марк стал слабеть. Больше спал. Мы списывали это на последствия лучевой. Говорили ему: «Скоро пройдёт, и мы пойдём гулять».
Анна Георгиевна уезжала на конференцию в Брюссель. Перед отъездом она сказала мне: «Мне приснился сон. Мне неудобно его сейчас рассказать, я еду в такси. Но мне кажется, что Марк меня не дождётся».
Я тогда не поверила. Подумала: ну что за мысли.
Как только она вернулась, сразу позвонила: «Я здесь». — «И мы здесь, — ответила я. — Мы дождались».
Анна Георгиевна спрашивает: «А где же мама? Она же всегда с тобой». А он улыбается и говорит: «А мама на берегу. Блины жарит на костре».
Она ему возражает: «На костре невозможно жарить блины». А он смотрит на неё с такой уверенностью и отвечает: «Вы не понимаете. У меня такая мама. Она может всё, всё, всё».
Марк умер через несколько часов.
Анна Георгиевна не знала, что Марк занимался водным поло. У него были широкие плечи, он с середины бассейна забрасывал мяч в ворота. Для него эти вёсла были пустяком. Но дело даже не в этом.
Я прислала фотографию той самой картины — лодка на воде. Она помолчала и ответила: «Мне нечего сказать».
После его смерти я жила одна в квартире на девятом этаже. Однажды я стояла на балконе, смотрела вниз. И просто подумала — от нечего делать, без всякой связи с собой: «Интересно, а как люди решаются на suicide? Как они могут быть уверены, что всё получится? А если неудачно? Это же такое бестолковое решение...» Подумала и легла спать.
Я сплю лицом к балкону. И вот во сне я вижу: на подоконнике стоит Марк. Вот так, в проёме открытого окна. За ним — небо и пустота. А он стоит лицом в квартиру, смотрит на меня.
Я кричу ему: «Ну-ка быстренько вернись назад!» — я так испугалась, что он сейчас выпадет. И от этого крика просыпаюсь.
Открываю глаза. Передо мной прямо картина из моего сна — то же окно, тот же подоконник. И никого.
То есть даже если ты просто думаешь о чём-то — тебе обязательно прилетит ответ. «Я всё вижу, — дает понять. — Всё про тебя знаю».
С тех пор мы с папой живём свою жизнь с оглядкой. Мы всё время думаем: а что бы он сказал, если бы увидел наши поступки? Что бы предпринял?
Ещё один совсем недавний знак.
У меня есть золотые часы моего прадеда. Я всегда хранила эти часы для Марка. А когда стало понятно, что передавать их некому, подумала: переплавлю в серьги с жемчугом. Месяц ходила по магазинам, искала модель — ничего не нравилось. Всё не то.
И тут звонит Настя. Она работала психологом в хосписе, была прикреплена к Марку в последние месяцы. Она говорит: «Мне Марк приснился. В первый раз за всё время». Он пришёл и говорит: "Я хочу, чтобы ты проколола мне ухо. А потом нужен специалист по подбору серёжек, чтобы удобно было ухаживать».
Я слушаю и понимаю. Всё. Он про серьги. Он устал ждать, пока я выберу.
Первые сорок дней после его ухода я чувствовала его в квартире. Мне казалось, что я ухожу, а он остаётся там один. Потом я поехала в Польшу, в город, который Марк любил больше всего. Там он мечтал учиться в Морской академии. Я вернулась оттуда — и квартира показалась уже пустой. Мне до сих пор кажется что он остался там, в месте, куда стремился, куда мечтала попасть его душа…
Новости
